Он умер, потому что был художник. [entries|friends|calendar] наташа [ userinfo | livejournal userinfo ] [ calendar | livejournal calendar ]

Отсутствие, которого не было. [Saturday, 17 May 2008 | 20:02] [ music | невыносимая жесткость бытия ] Я слежу за ней. В метро, на улицах, загородом, в ресторанах и кафе. Я слежу за ней. Мы были вместе три года. Я не знаю, что сломалось. Что развело нас. Но я слежу за ней. Я не хочу убить ее. Я не хочу любить ее. Я даже не ненавижу ее. Я слежу за ней. Утром она вышла из дома. Ее встретил невысокий мужчина, он долго ждал. Я сидел на скамейке, и никто не видел меня. Я столько лет слежу за ней, оставаясь невидимым. Незаметным. Неуловимым. Я неуловим – никому не нужно меня ловить. Они сели в машину, я вышел из двора за ними и поймал такси. Все таксисты похожи, и мне кажется, что этого я видел уже три или четыре раза. Но наверняка я вообще никогда не встречал его. Он худой и абсолютно лысый. Я говорю ему: «Та машина», он кивает в ответ: «За преследование я беру больше». Так говорит каждый третий таксист, который мне попадается. Я не спорю. Мне все равно. Я слежу за ней. Они едут на его машине. Сквозь заднее стекло видно, как она смеется. Она достает сигарету и закуривает. Мне кажется, что я даже слышу щелчок зажигалки. Мужчина знает, что она не принадлежит ему. Все, кто когда-либо имел с ней какие-либо отношения после нашего разрыва, знают, что она не принадлежит им. Разрыв – это разрыв. Само слово рвется на две бойкие, рваные части: раз-рыв. Раз – и навсегда. Раз – и больше ничего нет вокруг. Она была удивительно спокойна. А у меня был разрыв. Я кричал и рыдал. Я знал, что разрыв – это разрыв. А потом я просто принял решение: я слежу за ней. Это не приносит мне никакого удовольствия. Не приносит страдания. Не приносит чувства унижения, жалости к самому себе, страха или боли. Мне все равно. Я слежу за ней. Это привычка. Они выходят в центре города у ресторана. Раньше она бывала здесь с тремя мужчинами. Один был банкиром с большим наевшимся досыта животом. Второй был, скорее всего, каким-то спортсменом: он был хорошо сложен и смотрел на все вокруг совершенно бессмысленным взглядом. Третий был обычным офисным работником, и это было удивительно. После нашего разрыва чаще всего она выбирала мужчин со статусом. Холодную красоту и большие деньги. Ее офисный крыс был далеко не handsome. Но, может быть, он понимал ее? Хотя она никогда не нуждалась в понимании. Ей достаточно было себя самой. Я сажусь за столик в углу. Этот невысокий мужчина слишком обходителен. Она не любит таких, а впрочем – кого она любит? Она не любила меня. С каждым днем я убеждаюсь в этом все больше и больше, но мне все равно. Я… ну, вы знаете. Время на часах – 12:26. Они заказывают что-то, я прошу у официанта кофе. Он спрашивает: - Счет принести сразу? - Нет. Кто знает, сколько мне придется ждать. Как правило, я кидаю деньги на стол, как только они начинают собираться, и выхожу на улицу. Ждать. Слово, похожее на дождь. Я никогда не любил дождь, но я слежу за ней. Они сидят долго, пьют белое вино и что-то едят. Что это: завтрак, обед или ужин? В ее расписании нет времени суток. Она может не спать ночами, и тогда я пью и пью и пью энергетики, чтобы успевать за ней. Она может не есть сутками, и тогда я покупаю на ходу пирожки, булочки, хот-доги. Я не могу терять время. Я слежу за ней. А иначе – как? Наши отношения были кошмаром. Она говорила, что она счастлива. После разрыва она говорила, что была счастлива. Благодарила и уходила. Каждый раз она говорила: «Спасибо за все, что делал для меня. Я была счастлива», - и клала трубку. И хлопала дверью. И звонила своим друзьям, которые давно уже перестали быть для нее друзьями. А теперь я слежу за ней. Сегодня она проведет день не только с этим мужчиной. У нее много мужчин, они похожи не на перчатки, а на презервативы. Как современная женщина относится к мужчине? Именно так. Когда его используешь, наполнив живородящей частью себя, он становится ненужным. И все они ждут ее. После, когда она скажет свое последнее слово. Когда оставит последний поцелуй. Когда напишет последнюю записку и оставит у изголовья кровати. Они все ждут ее. Возвращалась ли она когда-нибудь к кому-то из них? Да. Ведь это связи. Это выгода. Она изменилась, но она кажется счастливой. Она одна, она со всеми, она ни с кем. Ей нравится так: быть самой собой и быть с самой собой. Она предпочитает не отдавать себя. Я был последним, кому она хоть что-то подарила в этой жизни из своей натуры. Она стала фениксом и поменяла цвет, как хамелеон. Она изменилась, она стала холодной и расчетливой, она стала другой. Я слежу за ней. Они встают. Он галантно предлагает ей пальто, и она смеется над ним. Он смеется с ней, он думает, что это смех благодарности. Он знает, что она не принадлежит ему, но человек не может не надеяться. Все, кто был с ней, становились слишком сильно зависимыми от нее. От ее оценок. От ее взглядов. От ее смеха. От ее мнения. Она знает, что она ничья. И все-таки он обманывал себя. Я выхожу, бросив на стол положенную сумму. В ней нет кокетства, но она обманывает. Многие удивляются. А я просто слежу за ней. Время на часах – 14:02. Он целует ее на прощанье, целует в щеку, потому что боится. Он садится в машину, она ловит такси. Я ловлю такси. Мы что-то делаем вместе, но мне это все равно. Мне ни горячо, ни холодно. Люблю ли я ее? Пожалуй, нет. Отсутствие мести, отсутствие боли, отсутствие ненависти. Мы ловим такси и едем, как оказывается, на запад. Путь на запад всегда дольше, чем путь на восток. Я не разделяю никаких философских взглядов, и в этом замечании нет никакого подтекста. Я просто заметил это, потому что я уже долго, очень долго слежу за ней. Она выходит на маленькой улочке и набирает на домофоне 67. Она набирала 67 на другом домофоне три месяца назад. Помнит ли она об этом? Помнит ли того, к кому шла три месяца назад? Возможно ли ей, глядя не со стороны, а изнутри своей жизни, все структурировано понимать? Я – ее память. Ее ежедневник. Она говорит что-то в домофон и открывает дверь. Она выходит через два часа, разговаривая по телефону. С кем она проведет эту ночь? В моих действиях нет никакой цели. Я мог бы писать о ней книги, называя ее сукой и продажной шлюхой. Я мог бы снимать о ней фильмы и передавать их компаниям за большие деньги – она человек из определенных кругов, о ней знают. Я мог бы кричать на каждом углу о ее настоящей сущности. Я мог бы поступить с ней так, как она поступила со мной – лишить ее разума. Или я мог бы танцевать и петь под ее окном, писать ей стихи и кричать в пустоту слово «вернись». Но разве она нужна мне? Я просто слежу за ней. Отсчитывая шаги, я иду следом. Поворот направо, поворот налево. Метро и переходы. Я не теряю ее из вида никогда. Даже если хочу. Я слежу за ней. Она выходит на окраине города, останавливается, чтобы закурить. Я тоже закуриваю, и мы снова что-то делаем вместе. На ближайшем перекрестке ее встречает высокий мужчина с широким, как луна, лицом. Несмотря на эту странность, он красив, и она знает это. Она знает, что он думает, что она встретилась с ним за его красоту. Но на самом деле ей нужно от него что-то еще. Но никто и никогда не знает, что. И даже я. Хотя я слежу за ней. Он дарит ей какой-то букет, и это неважно, какой. И неважно, что он дарит ей букет. Мне вообще неважно, что она делает. Мне неважно следить. Но я делаю это. Сейчас наступит вечер, и тогда я сойду с ума. Каждый вечер я знаю, что схожу с ума. Я не люблю ее. Я не хочу ее убить. Я не ненавижу ее. Я слежу за ней, слежу, слежу, слежу. И поэтому схожу с ума. Я просыпаюсь от звонка с незнакомого номера. Я беру трубку. В трубке женский голос. Ее голос. Она говорит: - Вы снились мне сегодня. Мне снилось, что я была с вами три года, а потом мы расстались (она не говорит «разрыв», потому что для нее это было просто – расстаться). А потом вы следили за мной. Я не знаю, сколько времени вы следили за мной. Только никогда больше не являйтесь ко мне во сне. Не следите за мной. У меня сучья жизнь, ее нельзя понять. Я не нуждаюсь в понимании и не нуждаюсь в слежке. Не следите за мной во сне. - Хорошо, - отвечаю я. Я никогда не видел ее. Я никогда до этого не слышал ее голоса. Я никогда не знал, как ее зовут. Но я был с ней три года. А потом следил за ней. И теперь я не сплю по ночам, потому что она просила не следить. А как я мог отказать? А как иначе? Пьют чай: 3 |Заварить

Не повернуть. [Saturday, 15 September 2007 | 22:44] Остановившись на перекрестке, она не могла повернуть ни направо, ни налево. Она боялась ошибиться. Она давно не была в этих местах. Не имея возможности обратиться к кому-нибудь, она попыталась вспомнить магазины, светофоры, указатели, которые были тогда тут. Вспомнила банальную табачную палатку. Но таких давно уж не было по всей Москве. Не исключено было, что и дома давно нет. Этот район тогда только начинал перестраиваться, наверное, теперь и все сломано, перестроено, отреставрировано – разве угадаешь? Навстречу шла миниатюрная женщина лет тридцати пяти. Светлые волосы, глаза было плохо видно, женщина уткнулась в дорогу, изучала носки своих сапог, а может, то, что было под ними. Слишком много соли было на дороге, она только помогала успешному скольжению и частым падениям. Волосы этой женщины лежали на плечах, как облака. Были такие пушистые и… в темноте не было ясно, какого они цвета. – Девушка… девушка, вы не подскажете… – Да. – Тут… был дом… этажей в двенадцать, не больше. Его снесли? – Знаете, когда я была маленькая, тут было столько двенадцатиэтажных домов, а сейчас ниже двадцати – редкость! – женщина улыбнулась, и улыбка ее была мягкая и какая-то… странная на фоне этих новостроек, огней города, неоновых реклам, которые делали неоновым все небо. На фоне всего города эта улыбка была какой-то не своей, с другой планеты, с доброй, возможно, с той, где когда-то жил Маленький принц. – Я вас знаю, Татьяна. – Правда? Очень приятно. – И вы не удивляетесь? – Нет, у многих людей есть кабельное телевидение, почему мне надо удивляться? Мне просто действительно приятно, что вы видели меня. – Нет, Таня, нет. Я знаю тебя из нашего района, где были полуистлевшие трехэтажки, двенадцатиэтажки с открытыми настежь окнами в небо и крышами, распахнутыми в воздух. Татьяна молчала. Она же не знала что сказать. Может быть, он ошиблась. Бывает всякое. Но улыбка! – Ты не помнишь, Таня? – Нет, почему же, я отлично помню свой район. Отлично помню крыши и окна, лес и невероятное количество торговых домов и кинотеатров. Помню. – А меня?.. – Нет. – Ты все так же говоришь только правду, и ничего кроме правды. – Да, наверное. Она думала, сказать ли Тане свое имя. Они учились вместе пять лет, переживали очень многое, Таня доверяла ей, как единственной на свете подруге. Впрочем, она всем доверяла, как единственным. Ее улыбка всегда была на уровне ключицы. Такая неровная, но она лучилась спокойным светом. Без резкости и диких звуков, которые обычно выскакивают из губ молодых девушек, пытающихся привлечь к себе внимание. Таня была другой. Она была отличной от них. Да она просто была отличной. Но у нее была плохая память. – Может быть, ты помнишь какую-то из тех крыш? Или у тебя остались фотографии? – Нет, я не знаю, о чем вы. – Может быть, ты помнишь Сашу? – Какую? – Какого. Мы втроем с ним очень дружили. Он нам и показывал безумство крыш, точность проводов и скорость падения предметов с такой большой высоты, что нам было даже интересно ходить по карнизу. – Сашу помню. Отлично помню, он теперь наш оператор. – Оператор… А где теперь твое безумство? – Мое? Безумство? – Да. Ты была безумна как ребенок. И смеялась тихо. – Я вас умоляю, дети смеются громко. Безумные дети еще громче. Просто безумные не смеются, а хохочут. – Мне жаль, Таня, что не помнишь. – Решила забыть, так вот получилось. До встреч. – До встреч. Табачной палатки не было, и сигарет, как тогда, раньше, купить было тоже негде. Она стояла на перекрестке, но уже просто не могла двигаться. Когда-то в детстве она уже знала, что Таня будет работать на телевидении, а Саша будет работать с ней оператором, и они будут счастливыми друзьями и забудут ее. Она знала. Просто не верила. И приехала-то сюда зачем? Увериться. Уверилась. Можно уезжать. Через вагоны метро, опасные машинисты – автоматы, опасные светофоры – зачем они автоматам-машинистам? Опасно. Страшно. Да и не нужно. 24.12.2006 Пьют чай: 8 |Заварить

На круги своя. [Tuesday, 19 June 2007 | 10:59] События, описанные ниже, не имеют связи с событиями реальной жизни. Все совпадения случайны. Отдельное спасибо одному человеку, имя которого под страшной тайной, за подсказки в ходе одного из диалогов. Сам того не желая, он помог. ( Read more... ) *примечание! для тех, кто ждал: это проджолжение тех двух кусочков, которые были выложеныв ранее. спасибо всем за поддержку! но боюсь, ожидания не оправдались! :( Заварить

На круги своя. (продолжение) [Wednesday, 23 May 2007 | 22:08] Я родился и вырос в Москве, выучился в хорошей, обычной школе без излишеств, в самом конце эпохи героина, так что он даже меня никак не коснулся. Закончив институт, я работал, все это время со мной были одни и те же люди – родители, какие-то одноклассники, после института я не расставался и с некоторыми однокурсниками (или они не расставались со мной). Я почти не менялся, ни в характере, ни в мировоззрении, ни в стиле жизни. Я был средненький, и меня это устраивало. Мои родители до самой пенсии оставались рядовыми инженерами, отец когда-то служил в армии, но мне запретил – ему тогда не повезло с частью. Мама же хотела сделать из меня настоящего мужчину, но я никогда не чувствовал себя ни мужчиной, ни женщиной, ни делимым одноклеточным, ни инопланетянином – я был человек, и мне было все равно, что там закаляет армия и кем я после этого стану. Я знал, что стану никем или, если я кем-то был, тем же и останусь. И я просто пошел работать по специальности. А потом…   *          *         *   Когда мне было двадцать семь, и я уже пять лет успешно работал, небо обрушилось. Я был равнодушным всю свою сознательную жизнь до того, что свалилось на меня, просто перевернуло во мне все, что было, добавило то, чего не было, и обострило то, что было нужно. Вообще говоря, неудивительно, что любовь так подействовала на меня. Я никогда не был влюблен, не думал о девушках, секс не нес под собой ничего, кроме кровати, а над собой – ничего, кроме потолка. Конечно, какое-то потенциальное чувство копилось, но я даже не догадывался о нем, не думал, есть ли оно, не пытался найти объект его выражения. И тут, в двадцать семь лет, почти стариком, я влюбился, пропал с головой и всеми остальными частями тела, и мне показалось, что меня засосала черная дыра. Каждое движение сопровождалось дрожью, я несколько раз порезался, в полном одиночестве и спокойной обстановке готовя салат, что раньше делал без травм, и трижды обжегся, не попав чайником в чашку. В некоторые моменты меня даже брала легкая лихорадка с ознобом и температурой. Позже я поделился этим с одним случайным посетителем бара, потому что никому больше не хотелось ни о чем говорить, и узнал, что с мужчинами такое случается редко, и любая женщина отдала бы за меня любимую собаку. Но моя избранница была холодна. Мы были знакомы, но редко виделись, и оттого я мог до одурения думать о ней, мечтать, и в мечтах заходить до совместных поездок на море и на Аляску, до цветов и новых годов, встреченных вместе у камина. Она была сестрой моей старой знакомой, которая как-то раз просто не знала, куда ее девать, и притащила с собой. У нее были какие-то совершенно удивительные зеленые глаза и рыжие кудрявые волосы. И все. Не было ни красоты, ни легкости, ни грации. Были глаза и волосы. Какая-то тень улыбки всегда оставалась в моем воображении, но только тень – я не видел ее улыбки даже когда говорил с ней. Говорила он грамотно, смотрела слегка лукаво, пытаясь подловить на ошибке, но когда вдруг я сообщал ей что-то, чего она не знала, лицо ее приобретало наивное и удивленное выражение. Она была не глупой, и я знал, что она могла чувствовать то, что не мог я. И это мне нравилось (или привлекало?) больше всего. Заметив, что ее сестра всем понравилась, моя знакомая позже приводила ее в клубы, где мы иногда проводили время. Мы танцевали всего два раза, и я чувствовал ее талию, и она клала маленькие ладошки мне на плечи, но почему-то это было очень трогательно и именно так как надо – волнующе, но не возбуждающе с полушага. Она любила Кафку и питерские крыши, тонкие кольца и бесформенную одежду, тонкую подошву и дыхание лета, красивые ровные буквы и тяжелые бокалы с легкими коктейлями. Она слушала хорошую музыку, которую я не знал, у нее была кошка и даже свой кактус. И ей было семнадцать. Пьют чай: 7 |Заварить

--- [Friday, 11 May 2007 | 17:39]   ( Read more... ) to be continued? Пьют чай: 1 |Заварить

И был дождь. [Saturday, 31 March 2007 | 20:30] Ты сказал мне: «Сейчас я уйду, а ты напишешь про дождь». Ты ушел. И я стараюсь написать про дождь.   Я помню, когда я была в Голландии, всю неделю, что я провела там, был дождь. То мелкий и острый, как тысячи осколков из «Снежной королевы», то редкий и крупный, но не реже, чем плоды, усыпавшие вишневое дерево, то совсем средний, как крики нечайки-некоршуна над неморем-неокеаном. Тогда, в Голландии, было много сезонов в одну неделю, не было никого, и был весь мир. В другой раз я была «где-то под Таганрогом», и был дождь, он шел полосами, как в кино, а я стояла в поле, а он падал лишь на левую мою руку, правая же оставалась сухой. И когда он пытался укрыть меня всю, делая шаг вправо, я тоже делала шаг вправо, и это была борьба. Так я дошла до самой станции, и дождь вынудил меня уехать без вещей – он уже не боролся со мной и решил, что я исчерпала его запасы. Я просто удивилась и тут же уехала, купив билет на деньги, которые я достала из левого нагрудного кармана. Они были сухими, словно не было дождя, который я победила. Потом я была в Венеции. Там столько воды, что дождей не надо. Но он начался во время моей прогулки на гондоле и закончился, когда, уезжая, я пересекла черту города. За много лет до этого я побывала в Египте, где всего лишь 2-3 дождливых дня в году. Я видела дождь издалека, улетая оттуда во Францию. Это был первый побег от дождя.   Я борюсь со своими снами, в которых я борюсь с городами, в которых я борюсь с дождем, в котором я борюсь с собой, которая проводила тебя в дождь, который обещает напугать тобой, который мог оказаться дождливым сном, одним их тех, с которыми я борюсь, в которых я борюсь с городами…   31.03.07 Пьют чай: 1 |Заварить

в_себя. [Sunday, 10 December 2006 | 21:48] [ music | ты чувствуешь стиль и пропуски букв ] В голове проносится отчаяние со скоростью стрекозиных крыльев. Оно жужжит и трещит, как будто я держу стрекозу за хвост у самого своего уха, а она пытается вырваться. Проблема не в звуке – в ощущениях. Когда кого-то так держишь, становится очень неприятно. Когда видишь, слышишь, чувствуешь, как из твоих пальцев, рук, ладоней пытается что-то вырваться – ощущения двойственны. Отпустить невероятно хочется от жалости. Трепещет, боится остаться, хочет воли и огня. Отпустить невероятно не хочется тоже от жалости. Жалко себя, как я без, как потерять, столько держала и тут – пустота? Бросаешься в омут. С головой. Влечешь за собой – не пойдет ли? Столько времени зря, столько сил – не бывает. Все не просто так, не задаром, не нарочно. Если ты прыгнешь, никто больше не прыгнет. Если ты пойдешь, то пойдешь одна. Если ты тратишь время, то тратишь его одна, и проводишь его тоже одна, и тянешь его тоже одна. Такого нет, чтобы все вдвоем. Если бы люди не привязывались, не создавали семей, не строили дома, не сажали деревья, их было бы гораздо больше. Если бы люди не думали, не пытались быть подвластными моральным нормам «муж и жена – одна сатана», их было бы гораздо больше. Но дело не в цифре, и в этом они, наверное, правы. Пытаешься вытянуть город? Глупышка. Ты пойдешь – никто не пойдет. И город не пойдет. Иди свей дорогой, не сворачивай, вперед. Только не глупить больше, не вести за собой никого. Втроем легче? Кто сказал. Одному никак? Ошибаются глупые люди. Себя построить, выложить по кирпичику – только в темноте. Никого рядом, никто не дышит. Ты одна и строишь себя. Начиная с души и заканчивая мыслями. Внутреннее освещение – залог успеха ровного и надежного жилья. Встань и пройдись, постройка неплоха. Нет никого, кто бы помогал. «По ниточке, по яркому кусочку, мы будем вместе то и это…». Враки. Знаешь. Сама. Не дури. Кто и сколько раз тебе это говорил? Сбилась. Помощь. Люди устают от нее. Устают помогать. Поэтому. По кирпичику все сама. Не торопясь, без сумбура. Эмоционально. Как художник, осторожно кистью. Осторожно фрески и мозаики на своем теле. В_интиме, для себя, никто не увидит. Фрески по мокрой, не закаменевшей коже. Легкими движениями, без_крови. Лелеять и заботиться – твое навсегда. Забыть. Забыть. Забыть. Стрекозу отпустить – зачем назойливый и скучный треск? Идти и не поднимать головы, в шарф, в ноги, в руки, в дыхание – свое. Себя. В себе. Пьют чай: 3 |Заварить

Струями раннего. [Wednesday, 22 November 2006 | 13:24] Перед. Ты помнишь, как все начиналось? Все было впервые и вновь.. Знаете, я никогда не задумывалась о том, что детства нет, и так далее. Ну, о том, о чем сейчас думают все взрослые и, мне кажется, даже гордятся тем, что оно от них сбежало и улетело. Вроде как... они теперь могут с гордостью о нем рассуждать и прочее. А тут вдруг я подумала и поняла, что нет у меня детства. Оно было, но кончилось, а я лет пять уже себя обманываю, что еще живу в нем. Честно говоря, я еще не знаю, хочется мне его вернуть или нет. Я даже не уверена на счет некоторых вещей, которые у меня ассоциируются с детством - со мной ли это было, или я это прочитала в книжке, и мне очень захотелось, чтобы так было и со мной на самом деле. Дело в том, что недавно совсем я слушала-слушала музыку, и тут вдруг начала вспоминать свое детство, и так получилось, что совершенно случайно рассказала все, что вспомнила, своему другу. Думаю, я ему порядком тогда поднадоела, поэтому он и сказал мне "Напиши-ка ты об этом книгу, о своем детстве". Я человек ленивый, но что поделать. И я подумала "Да ладно, пусть будет книга". Теперь, когда я пишу "книгу" (попросту, маленькую повесть), у меня играет та же музыка и я вижу перед собой того же друга. Он вообще мне во многом помог разобраться, сам того не подозревая. Спасибо ему за это, хоть он и не любит "спасибов" без объяснений. Ну вот так мне хочется. В этом "дневнике" я просто хочу рассказать о том, что помню. Наверное, даже больше для того, чтобы запомнить себя. Пока я еще хоть что-то помню. Со мной все еще иногда разговаривают игрушки. ( пошалить (:  )   Пьют чай: 8 |Заварить

Два полмира. [Saturday, 30 September 2006 | 07:38] Ей дарил букеты тюльпанов, по двадцать пять в день! Её носил на руках по городу, через листья, овраги, лужицы. Ей покупал миллионы открыток, ежедневно по пять раз: "как дела?"... Знал, что однажды не выдержит - Спросит непременно! : "За что?" Думал, откровенно, "За тебя". Не ожидал, что она повернется спиной, сказав лишь стене: "Не так; Ты не любишь меня, Нет". Замолчала. Упал. Закричал. "Почему?!" - простонал, - "Я за эти глаза... я полмира отдам! А вторые полмира за Душу, что они отражают!" - "Слушай, ты так мал. Не своё ль отраженье в глазах моих любишь?" Молчит. Вот-вот скажет: "Я дарю. Отдаю. Ни улыбки". А она: "А в улыбке моей не себе ли ты ищешь награду, не себя ли ты любишь в ней? А вторые полмира не за то ли отдашь, чтоб, оставшись без мира, для своей бы души ты искал бы приюта в моей?" Он молчит. А она: "Ты люби не себя, ты меня полюби, как собаку. К ту псинку, что Видел. Вчера ж накормил потому, Что жалеешь. Не себя, а ее". 29/09/06 2+9+9+6=26. 26\2=13 Пьют чай: 12 |Заварить

с добрым утром. (экспромтами) [Sunday, 24 September 2006 | 09:32] Окунувшись в рассвет, Очищаться, смывая ладонью. Твой вопрос, мой ответ, Все, что нажито вместе - бездонно. Пьют чай: 5 |Заварить

navigation [ viewing | most recent entries ] [ go | earlier ]